«Пока «компьютер» работает, у человека нет возраста»

№45 от 06 ноября 2019 Рубрика: Персона
«Пока «компьютер» работает, у человека нет возраста»

Автор: Елена ФРАНЦУЗОВА. Фото автора.

Любовь ТУРКИНА — о послевоенном детстве и о том, как Камю перевернул всю её жизнь.

— Запомнилось, как возвращались с вой­ны на костылях раненые, — ​рассказывает калужанка Любовь Туркина. — ​Весь город высыпал на улицу их встречать. Мы, ​дети, ​бегаем и новость разносим: «Фронтовик прибыл!» Хоть и жили в глубоком тылу, к нам часто приезжали те, кто разыскивал близких. Мы их привечали, кормили, одевали, если на них была рваная одежонка. Каждый делился чем мог. А затем ­расспрашивали про вой­ну.

В городе зелёного ореха

Любовь Андреевна при полном параде сидит в маленьком кабинете. Шляпка, платье, серьги, брошь, ­кольцо, браслет, макияж — ​всё тщательно подобрано. И хотя говорить о возрасте женщины не принято, в голове никак не укладывается, что ей уже 76 лет.

— Я родилась 7 июля 1943 года в Киргизии, — ​будто угадав мои мысли, говорит Любовь Андреевна, — ​в небольшом провинциальном городке Кок-­Янгак. Название означает «зелёный орех».

У папы было серьёзное хроническое заболевание лёгких, поэтому его на фронт не взяли. Мама работала в госпитале. По окончании вой­ны получила медаль «За победу над Германией» и огромный ящик с немецкой одеждой: ​платья, костюмы, сапожки, нижнее бельё. Сколько помню своё детство, вспоминается, как она эти платья — ​необыкновенно красивые и прочные — ​носила. И я мечтала, что, когда вырасту, тоже их надену.

Жили в бараке — ​сквозной коридор, направо и налево двери. Продуктов не хватало, постоянно хотелось есть. Выручало, что это Средняя Азия. Очень рано появлялись редиска, лук, подножный корм — ​разные травы: кисличка, похожая на ревень, полое растение под названием таран, которые мы разламывали, очищали и ели. В горах помимо грецких орехов поспевала ежевика.

А вот здешнюю я не могу есть, это какой-­то гибрид. Киргизская ежевика нависала над огромным хрустальным родником. Крупные сизо-­голубоватые ягоды моментально окрашивали рот в малиновый цвет. Рано поспевал картофель. Росли яблоки, груши, грибы, боярка, а вишню мы за ягоду и не считали, ею огораживали огороды.

Дома, конечно, были без удобств: печное отопление, вода из ­колонки, летние кухни.

Никогда не забуду 100-литоровую бочку, которую надо за день наносить. А с водой бывали перебои.

Папа работал директором клуба. Был музыкантом, обучал детей бесплатно. А ещё он великолепно шил обувь. Я долго хранила тапочки, которые он мне сделал и расшил цветными нитками. В 1948 году отца не стало…

Я до сих пор помню его лицо, руки, голос, мягкий такой. Мама, когда слышала выступление Соловьяненко (советский оперный певец. — ​Прим. автора), всегда плакала. Его голос напоминал ей отцовский.

На семейном совете папины братья решали нашу судьбу. Мы вчетвером около мамы стоим перепуганные. Они предложили ей сдать ­детей в детдом. Мама нас обняла и говорит: «Пока я жива, дети будут со мной, а когда вынесете меня отсюда, тогда распорядитесь их судьбой!»

Понимая, как маме одной тяжело нас поднимать, мы всегда трудились.

Хлебные довески

— Никакого асфальта и автобусов на улицах не было. Все ходили пешком. Помню пыль — горячую, мягкую, ­прогретую солнцем. В основном всё лето бегали босиком, чтобы сберечь обувь к школе.

Всё время хотелось хлеба. В городе была пекарня. Пять часов утра, надо идти и занимать очередь. Пекарня маленькая, всем хлеба не ­хватало. Пока реализовывали одну партию, другую пекли. Городок небольшой, все друг друга знают, но за хлебом нужно было ­приходить всей семьёй. На каждого человека — определённый лимит.

Взвешивали порции на чашечных весах с гирями. Булки были разной величины, лишнее отрезали, а кому не хватало, давали ­довесочки. И, пока шли домой, мы эти довесочки съедали. Какие же они были вкусные!

Домашние посиделки

— Невзирая на все трудности и скромный быт, мы были счастливы. Ведь у нас была прекрасная мама. ­Вечерами всей семьёй читали Толстого, Чехова, Бунина. Читали по очереди: ​сегодня — я, завтра — ​старший брат и так далее. Но, прежде чем читать, мама рассказывала нам об этих поэтах и писателях.

У нас висела картина Шишкина «Рожь». Мама родилась в Тамбовской губернии, и эта картина напоминала ей детство. Она нам много о ­художнике рассказывала. Вот так постепенно и погружала нас в искусство.

Жизнь без телевизора

— Когда все возвращались с работы, во дворах устраивали необыкновенные вечера. С соседями очень дружно жили. Они просили нас петь, и мы пели, разбиваясь на голоса. И всем двором нам подпевали. Мама прекрасно играла на балалайке. И дети, и взрослые прыгали через верёвку, играли в лапту.

У нас жили и киргизы, и татары, и евреи, часто появлялись беженцы, кто-­то оседал, кто-­то уезжал. Хотя в нашей комнатке было очень тесно и есть особо было нечего, к нам часто на постой присылали беженцев. И мы делились тем, что было, спали на полу. Со временем люди на работу устраивались и уезжали.

Выбор профессии

— Мама работала в больнице, и я там всё время пропадала. Если у кого-­то что-­то удаляли, мы бежали рассматривать. Как-­то пациенту ампутировали ногу. Нам велели выбросить. Я попросила старую пелёнку. Мы засыпали ногу хлорной известью, чтобы собаки не раскопали, и похоронили.

Мои братья окончили консерваторию, старшая сестра — ​медучилище. Я была пионервожатой, членом редколлегии, участвовала в художественной самодеятельности. Но хотела стать акушером-­гинекологом. Джалал-­Абадское мед­училище с отличием окончила.

А потом поступила на санитарно-­гигиенический факультет мединститута. Прочитав книгу Камю «Чума», была потрясена, как боролись с этим заболеванием. И захотела стать эпидемиологом. После института меня направили работать в Гурьев. Когда я туда приехала, город закрыли на карантин по холере. Работала и в очагах чумы. А когда читала лекцию о чуме, познакомилась с калужанином, работавшем на газовой станции в Гурьеве. С ним переехала в Калугу.

Стала искать работу эпидемиолога. Поступила в городскую санэпидемстанцию. Мне предложили должность паразитолога. Я была у истоков службы, организовывала её.

А в декабре 1979 года дочке поставили страшный диагноз: ​лейкоз. В тот момент, когда я сама увидела её анализы под микроскопом, сын зашевелился под сердцем. С января по май лежала с дочкой в онкоцентре в Москве, а через 9 дней после того, как нас выписали, родила сына. Дочь назвала его Дмитрием. Шесть с половиной лет она была в ремиссии.

Тёмные времена

— А потом начались дикие 90-е годы. Возникли банды: ​какие-­то апачи, кошки. С мужем мы тогда уже расстались. Я целый день на работе, сын один в квартире. В нашем доме почти в каждом подвале варили наркоманское зелье.

Двое из интеллигентнейших соседских семей ушли из жизни из-­за наркотиков.

Я так боялось за сына, что решила найти работу поближе к дому. В Управлении исправления наказаний мне дали ставку врача-­эпидемиолога. Моя задача — ​организовать противоэпидемиологические мероприятия в тюрьмах.

Из Афганистана стали приезжать ВИЧ‑инфицированные ребята.

Эпидемиолог, которая работала, ушла. Она их боялась. А я считаю так: люди, которые сегодня идут по улицам, завтра могут оказаться в тюрьме. Ничего дурного в них я не вижу.

СПИД тогда только диагностировали. Что это такое, от чего появляется, информации было мало. Ходили всякие слухи. Надо было решать, что делать с ВИЧ‑инфицированными в тюрьмах, как обеспечивать их лечение. Если узнают сокамерники, это может спровоцировать насилие, бунты.

Несмотря на переуплотнённость камер: ​в три смены у порога спали, так они были забиты — ​руководство прислушалось ко мне. Для оказания медицинской помощи пациентам выделили отдельную камеру. Как правило, все наркоманы — парни молодые. Я никогда их не осуждала, хотя они очень своеобразные: могли смочить кровью бритву, чтобы котролёр, проверяя камеру, задел её рукой…

Мой общий медицинский стаж — 50 лет. По сей день работаю. Считаю, пока есть стержень, пока «компьютер» — ​голова — ​работает, у человека нет возраста.



Люди, упоминаемые в статье: Любовь ТУРКИНА

Комментарии читателей: 4 шт.

загрузка комментариев